Эли Финберг (el_finik) wrote,
Эли Финберг
el_finik

Categories:

"Рассекатель волн", или Как делалась история большой алии. Эксклюзивное интервью с Яшей Кедми

Photobucket
© Roman Kriman

В истории непростых отношений между Израилем и мировым еврейством, одним из ярких и неоднозначных проявлений которых является алия (репатриация), есть немало таинственного, не до конца понятого. Еще бы, как объяснить, что в один прекрасный день (месяц, год) сотни тысяч людей принимают решение сорваться с обжитых столетиями мест и направиться в неизвестность. Есть такие, которые верят в мистическую составляющую этих процессов. Но отцы-основатели Израиля были людьми более рациональными, и поэтому понимали, что само по себе, одними молитвами, в сфере репатриации ничего не сдвинется. И поэтому, в 1951 году, по личному указанию премьер-министра Давида Бен-Гуриона, был создан "Натив" (Путь) - бюро по связям с евреями СССР и Восточной Европы, - до определенного момента полностью засекреченная структура, действующая в рамках канцелярии израильского премьера. Главной задачей "Натива" с первого дня его существования было создание атмосферы и физических условий для репатриации евреев Восточной Европы, и в первую очередь - СССР. Именно сотрудник "Натива" Герцль Амикам, действующий под дипломатическим прикрытием в Москве, был первым израильтянином, с которым в феврале 1967 года столкнулся на пороге израильского посольства московский студент Яша Казаков.

Казаков - первый в истории СССР человек, публично отказавшийся от советского гражданства, не покинув его границ, и таким образом добившийся разрешения на выезд в Израиль, в 1978 году был принят на работу в "Натив", где сделал феерическую карьеру, вершиной которой стало его назначение на пост директора этой организации. Изменив свою фамилию на Кедми, он проработал в "Нативе" более 20 лет. Главным достижением Кедми в "Нативе", и, пожалуй, главным достижением его жизни являемся все мы, уже почти 20 лет назад приехавшие из бывшего СССР в Израиль. И это после почти двух десятилетий, в течение которых сотни тысяч евреев с израильскими визами на руках ехали в основном в США. Операция, проведенная "Нативом" и лично Кедми, в результате которой миллион евреев бывшего СССР попали в Израиль, а не в северную Америку, увековечило имя Яши Кедми в израильской, еврейской и не только истории.

Наш с ним разговор затянулся почти на три часа, и все равно многое обсудить не удалось. Беседуя с ним, я ловил себя на мысли, что не могу иногда решить: кто сидит передо мной - Яша Казаков или Яков Кедми, не зря же он сам в интервью признается, что прожил не одну, а целых две жизни. Со мной разговаривал опытный, умный, много переживший собеседник, и я надеюсь, что наш диалог не оставит равнодушным никого из вас.

1. На Третьей институтской 1947 – 1969

Эли Финберг – Яша, давайте начнем с самого начала. С Третьей институтской улицы, где вы жили в Москве с мамой, папой, братом и сестрой. Какая это была семья, семья Казаковых?
Яша Кедми – Это была обычная советская, еврейская, московская, семья послевоенного периода. Мама родилась в Москве, папа из Смоленска. Накануне конца войны, уже закончив курс военных переводчиков немецкого языка, он совершенно случайно столкнулся в Москве, в метро с еврейской 18 летней девочкой. Он подошел, заговорил, через две недели они расписались. На идише они между собой не разговаривали, мама не знала идиш вообще, папа знал немного разговорный, и когда из Белоруссии приезжала его мама или сестра, с ними он изредка говорил на идиш.

Э. Ф. - Какие у вас были отношения с папой?
Я. К. - С папой были ровные, нормальные отношения. С одной стороны, уважение к отцу, его знаниям, опыту. А с другой - я всегда хотел самоутвердиться. Мы очень часто спорили с ним, обсуждали, он высказывал свои мысли, я - свои. Рот мне никто не затыкал. Такие основанные на взаимоуважении отношения с отцом выработали у меня способность общаться на равных с людьми, которые были старше и авторитетнее меня.

Э. Ф. - Тем не менее, в период, когда вы заинтересовались своим еврейством и стали общаться с людьми с похожими интересами, папе вы об этом не рассказали…
Я. К. - Не стану утверждать, что я тогда был человеком скрытным, но и выбрасывать наружу любую информацию я не любил. Я не спешил с ним делиться, потому что знал, что реакция будет негативной. Мне хотелось быть более подготовленным к тому времени, когда мне придется объяснить ему: на какой путь я вступил.

Э. Ф. - Вы скрыли от него даже свой визит в израильское посольство в феврале 1967 года!
Я. К. - Это первое, что я от него скрыл!Ведь сначала я пошел в израильское посольство, а потом уже начал выяснять, что такое Израиль и что такое евреи.

О самом факте того, что я пошел в израильское посольство, без того, чтобы я сам для себя его как следует осмыслил и обосновал, я считал еще рано говорить. Но уже после второго визита, когда кое-что начало вырисовываться более конкретно, и я уже мог более серьезно говорить о сделанном мной выборе, я ему сразу рассказал.

Э. Ф. - После того, как вы заполнили бумаги, которые вам дали в посольстве, и подали документы на выезд, вам сразу отказали, тем самым поставив вас перед выбором: или сделать шаг назад, то есть, оставить мысли об Израиле, или вперед, навстречу неминуемому аресту. Вы ожидали, что вас арестуют?
Я. К. - Ареста я ждал все время. Это постоянное ощущение... Сказать, что мне быстро отказали, это не совсем точно, потому что документов я не заполнял и не подавал. Мне сказали, что я просто не имею права подавать документы на выезд. Им со мной не о чем говорить. Потому что те правила, которые существовали тогда для выезда в Израиль, на меня не распространялись. У меня не было здесь никаких родственников вообще. С точки зрения советской бюрократической системы, ответ был совершенно точным.

Э. Ф. - Уже на первых страницах вашей книги "Безнадежные войны", которая в этом году издана на иврите и уже очень скоро появится на русском в одном московском издательстве, вы подчеркиваете, что находясь в "отказе", вы не искали общий язык с московскими диссидентами. Вы объясняете, что у вас не было ничего общего с людьми, желающими изменить страну, в которой они живут, и вам, стремящемуся к репатриации в Израиль, с ними не по пути.
Я. К. - Несмотря на то, что я, как и большинство моих друзей евреев и не евреев (а я общался и жил в основном с не евреями) и вообще московских интеллигентов, был недоволен положением вещей в СССР, я решил для себя, что демократизация, изменения к лучшему в СССР не являются целью моей жизни. Может быть, если бы меня не отпустили, это бы изменилось. В тот момент, когда я вошел в ворота израильского посольства, я четко - для себя и для всех - вышел за пределы внутреннего советского пространства. Это не мое! Раз это не мое, я в это не вмешиваюсь. И поэтому я нашел нужным подчеркнуть это в книге, поскольку очень часто люди путают одно с другим. Просто советский режим встал на моем пути в Израиль, и я был вынужден с ним бороться. С того момента, как я решил уехать, вопрос о том, какой это режим, меня интересовал в той же степени, в какой меня интересовал режим в Китае, на Кубе или во Франции.

Э. Ф. - Вы остались один. С диссидентами вам было нечего делать, с сионистами, превратившими сионизм в образ жизни и забывшими о том, что нужно уезжать, - тем более. Израильтяне не спешили вам на помощь. Фактически, все 2 года с момента первого визита в посольство и до публикации вашего письма в "Вашингтон Пост", вы действовали в одиночку. Меня это потрясло.
Я. К. - Мне с самого начала было ясно – эдакое полупредчувствие, полуоценка - что вряд ли у меня будут попутчики в этом деле. Я неплохо разбирался в действительности и в окружении, как в еврейском, так и в нееврейском. Поэтому я не рассчитывал, что кто-то захочет присоединиться или выразить мне свою поддержку. А вот сдержанное отношение израильтян меня удивило. От них я ожидал более серьезной поддержки. Но столкнувшись с этим, я просто переоценил стоящую передо мной задачу в контексте изменившихся условий. Рассчитывать было не на кого.

Э. Ф. - Вы верили, что вас отпустят?
Я. К. - Я даже не задавал такого вопроса, не пытался оценивать свои шансы. Я решил, что это то, что я должен делать. Я был готов к любому результату. Но не делать этого я уже не мог, прежде всего, по отношению к самому себе. Я решил драться до конца и как смогу.

Э. Ф. - Вы писали тогда много писем, но главным письмом вашей жизни стало письмо в Верховный Совет, в котором вы публично отказались от советского гражданства, и которое потом было опубликовано в газете "Вашингтон Пост", - после того, как ни одна израильская газета не согласилась его напечатать.
Я. К. - Его опубликовали в Израиле, но уже после американцев, потому что с самого начала концепция была, и она была правильной, что мало эффективно напечатать в израильской газете, - а понятно, что "Натив," мог напечатать его где бы ни пожелал, - в "Давар", например. Но концепция была такова: чтобы получить серьезный эффект на Западе, письмо должно сначала появиться там. Письмо, хоть и было по американским понятиям антисоветским, было слишком резким по отношению к Советскому Союзу. А тогда был негласный закон, по которому израильские официальные и полуофициальные органы выступать против СССР не должны. Пусть это делают американцы, а мы, якобы, в стороне.

Э. Ф. - После публикации письма вас отпустили довольно быстро.
Я. К. - Я как раз лежал в больнице после операции по удалению аппендицита. Пришла мама и сказала, что по "Голосу Америки" на идиш говорят о каком-то моем письме. Позвонил знакомый, его отец слышал. Узнав это, я осознал, что наступает решающий момент. После двух непростых лет я добился того, чего хотел: поставил власти перед выбором - или отпустить меня, или посадить. Я сказал маме: "Теперь твой сын обязательно поедет на восток, - или на дальний, или на ближний!"

Э. Ф. - Есть две истории, которые вы не упоминаете в вашей книге "Безнадежные войны", но которым посвящено немало места в книге Геулы Коэн "Тот, кто нарушил молчание", изданной в начале семидесятых. Ваш визит к главному раввину Москвы Левину и встреча с главным редактором советской газеты на идиш "Советиш геймланд" (Советская родина) Ароном Вергелисом. Я не совсем понимаю, что вас так возмутило в поведении этих людей. Левина, отказавшего принять вас в его ешиву, вы даже называете "обращенным". Вы действительно ожидали, что он поступит иначе?
Я. К. - Нет, я не ожидал, что он предложит мне учебу у себя. Но все-таки у меня теплилась надежда, что когда приходит молодой еврейский парень в синагогу, к раввину, очень уважаемому в Москве человеку, и говорит, что он хочет учить иврит, в чем нет ничего противозаконного и ничего предосудительного, язык никак не связанный с советской действительностью, раввин будет рад ему. Я не ожидал, что он мне откажет. К Вергелису я пошел с совершенно другой целью. Я хотел, чтобы у меня был ответ Вергелиса, что в Советском Союзе нельзя учить иврит. И он мне его дал. Он сказал мне: иврит - нет, идиш - да. То есть, я получил официальный ответ от человека, который является одним из представителей отношения властей к еврейской культуре. Полуответственный. И он мне сказал: "У нас в СССР еврейского языка, который называется иврит, нет. Только идиш". Это то, что я хотел от него услышать. Для того, чтобы иметь более сильную позицию в дискуссии или переписке с властями, чтобы уметь отстоять свое мнение, мне нужно пройти все инстанции и доказать, что советская власть не оставляет мне возможности жить в Советском Союзе. Если Левин и Вергелис в один голос говорят мне, что я не могу учить иврит, а я хочу его учить, значит, я не могу жить в вашей стране и быть таким евреем, каким хочу я, а не каким хотите вы. И если нет такой возможности, то извольте меня отпустить.

Э. Ф. 15 февраля 1969 года вы улетели в Вену, а оттуда - в Израиль. Как вы прощались с родителями? Насколько тяжело это было?
Я. К. - Прощание началось в то мгновение, когда я получил разрешение на выезд. Родители были по-настоящему шокированы. Потому что привыкли уже, что я добиваюсь, конфликтую с властью, участвую в своего рода вялотекущей шахматной игре, и все нормально. И вдруг они понимают, что все... Сын уезжает. Это, конечно, было лучше, чем получить известие о его аресте и ждать суда... Но это был Советский Союз, 1969 год. Выезда нет... Никто не уезжает. А их сын уезжает - со всеми страхами, которые были вокруг Израиля. Неизвестно, когда еще увидимся, да и увидимся ли вообще. Кстати. сначала мы не знали, что срок на подготовку к отъезду займет пару недель. Меня пригласили - я пришел. Необходимо было привести маму и папу. Их попросили подписать разрешение, они подписали. Хотя даже если бы они вдруг отказались, меня все равно бы выпустили. Я даже анкеты не заполнял... После короткого ожидания нас снова пригласили в комнату и сообщили, что моя просьба удовлетворена. И вот тогда работник ОВИРа сообщил нам, что я обязан покинуть СССР в течении двух недель. Приговор приводится в исполнение через две недели. Дальше мама с папой все-таки привыкли к этой мысли. В аэропорту, конечно, было тяжело. Последние минуты, когда нужно проститься, - и больше не увидимся. А логика отказывается понять, что больше не увидимся? Сцена была довольно тяжелой. Тем более, что мы немного опоздали, меня взяли на таможенный осмотр, который продолжался полчаса, хотя у меня с собой почти ничего не было. И когда я вышел, времени уже совсем не осталось. Мне сказали: "Прощайся быстрее, самолет задержали из за тебя!" Так и простились... В одну секунду.

Э. Ф. - Яша, а зачем вы взяли с собой в Израиль, в своем единственном чемодане, водку и икру?
Я. К. - Немного для символики, немного от безвыходности. Смену белья я взял, потому что нужна. А что еще я мог взять из России? Молодой парень, который живет с родителями. У меня же ничего не было. Я взял не только водку, - мои любимые книги я тоже вез. Таможенники удивились, спросили: "Это все?" Я им так и ответил: "А что с вас еще можно взять"?


2. Мальчик приехал

Photobucket

Э. Ф. - Какое первое впечатление произвел на вас Израиль?
Я. К. - Очень отчетливо, даже сегодня, помню приторный, немного пьянящий запах апельсинов. Тепло. И шумная толпа народа. Все ходят, все говорят, все суетятся. Мне было очень интересно это видеть, сравнить с тем, что я знал. А знал я немало. Это было и похоже, и непохоже. Меня поразило, что природа намного зеленее и цветущей, чем мне казалось из Москвы. А вот города показались мне очень мелкими и примитивными. Это и понятно: мои представления о том, что такое город, были совершенно московскими. Люди в Израиле, как я увидел, были более открытые, более теплые, более простые, менее замысловатые. Когда я выучил иврит настолько, чтобы по-настоящему понимать собеседника, я был поражен тем, что значительная часть израильтян - люди с очень ограниченными знаниями, кругозором и развитием.

Э. Ф. – Скажите, а был ли шанс, что, приехав в Израиль, вы пойдете учиться и исчезнете из поля зрения публики? Не станете заниматься общественной деятельностью, бороться за что-то?
Я. К. - Был такой шанс! Я не стремился к этому, меня потащили. Я собирался в университет и в армию, готовился жить обычной жизнью. Но моя персона привлекала внимание. Сначала знакомые из ульпана - рижские сионистские активисты, которые меня везде таскали. Потом "Натив" начал приглашать. Я встречался с Шаулем Авигуром и многими другими. Журналисты появились, кажется, из газеты "Хаарец", взяли интервью. Я с ними так осторожно поговорил. Позвонили из "Натива" и сильно возмущались тем, что я разговариваю с прессой... Они же посоветовали журналистам забыть о встрече со мной и выбросить интервью в мусорное ведро, - что, кстати, те и сделали. Тогда другие израильтяне начали обращаться ко мне с просьбой о встрече. Из кибуца позвонили. В общем, были люди, которые знали, что Яша Казаков существует и находится в Израиле. И это несмотря на герметичную цензуру.

Э. Ф. - "Натив" не разрешал публиковать ничего, что касается вас до определенного момента?
Я. К. - Не только меня! Была полная, абсолютная цензура на то, что из Советского Союза приезжают евреи, на то, что в СССР вообще происходит какая-то еврейская деятельность и борьба за выезд. Ничего нет! Единственное, что в то время было на слуху, так это мое письмо. Прочитавшие его израильтяне были в шоке. И многие были уверены, что я в тюрьме. Но страна маленькая, и там, где есть цензура, начинают работать слухи. В квартирах начали шептаться: "Мальчик приехал!" И были люди, которые находили меня, немало людей. Приглашали на кофе, на чай. Поговорить. Когда я выступал в кибуце, меня слушали 400 человек. Многие не верили. До встречи со мной они были убеждены, что в Советской России все коммунисты, все строят коммунизм и плюют на Израиль. Мои рассказы о себе и о других произвели сильное впечатление. Я втянулся. Начал бороться с "Нативом", который требовал, чтобы я замолчал. Увы, заткнуться меня однажды уже пытались. Я не был готов не критиковать правительство, не был готов молчать! Я и мои друзья оказались в положении, когда, с одной стороны, нам безрезультатно пытаются закрыть рот. А с другой - мы понимали, что да, мы приехали, но люди-то остались! И они бы хотели, чтобы кто-то здесь помогал им в борьбе. Я ощутил, что если я не буду говорить, я предам людей, которые находятся в Москве. А поскольку мне мешали, с этим надо бороться! Любыми средствами, как в драке. Так началась мое противостояние с властями в Израиле. И чем больше они сопротивлялись, тем больше мы в это входили, каждый по-своему, в соответствии со своим темпераментом и данными. У меня они были самые лучшие. Я знал о чем говорю не понаслышке. Я утверждал, что говоря о евреях в СССР, я не приношу им вред, - наоборот! Газеты подчинялись цензуре, и нам не было от них никакой пользы. Но нам удалось уговорить депутата Кнессета Шуламит Алони прочитать с трибуны сообщение о московской семье Шлайн, которая в то время добивалась права выехать в Израиль. Разразился страшный скандал, но сделать они уже ничего не могли. Речь Алони уже была произнесена и процитирована в прессе! Голда Меир рвала и метала... Второй удар по запретам молчания был нанесен Геулой Коэн, которая взяла у меня большое интервью для газеты "Маарив", которое позже было издано отдельной книгой. Оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Впервые с израильским обществом разговаривали о настоящем историческом табу.

Э. Ф. - Потом была голодовка протеста в Нью-Йорке.
Я. К. - Идея голодовки родилась случайно. Я говорил с родителями, которые уже были в отказе, и понял, что советская власть опять упирается. Я стал приходить к выводу, что с ними тоже придется пойти на какой-то крайний шаг. Я решил голодать возле здания ООН. Моих родителей не выпускали совершенно по-свински, даже несмотря на то, что речь шла о классическом случае воссоединении семьи.

Э. Ф. - Там же, в Америке, вы неожиданно для себя узнали, что вы советский шпион.
Я. К. - Нет, я не узнал этого. Геула знала об этом и скрывала. Я знал, что через израильского консула, работника "Натива" требуют от американских евреев не встречаться с нами. Но о том, что по личному указанию Цви Нецера консул говорил им, что речь идет о подозрительных личностях и, возможно, советских агентах, - нет, не знал. Геула Коэн и Дов Шперлинг берегли мою " молодую неустойчивую психику". Они считали, что это может плохо на мне сказаться.

Э. Ф. - Если можно, вернемся к вашим родителям. Они приехали в Израиль, вокруг чего был организован, как вы выразились, настоящий фестиваль... Нынешний президент Перес, тогда министр транспорта, сидел с вашим папой на сцене и говорил, как важны для Израиля специалисты. Но кончилось это, к сожалению, тем, что по прошествии нескольких лет Иосиф Казаков не смог найти работу и решил уехать из Израиля…
Я. К. - Да. Репатрианты из СССР и постсоветского пространства знакомы с этим явлением, когда вас не берут потому, что вы слишком много знаете. И происходит это из-за опасения старожилов, что их потеснят... Мой папа слишком много знал, и в Израиле для него места не нашлось. Он уехал с моим братом, который, не желая оставлять его одного, покинул первый курс медицинского факультета накануне сессии. Папа погиб в автомобильной катастрофе в Канаде. Мне кажется, что я знаю, почему это случилось. Что-то подобное было с ним в Израиле. Он был диабетик и, видимо, во время поездки произошла секундная потеря сознания из-за приступа... Была зима. Его машина вылетела на встречную полосу и столкнулась с грузовиком... Такая судьба.

...............................................

Просьба не забывать ставить ссылку на пост при копировании



Окончание http://el-finik.livejournal.com/1248012.html
Tags: interview
Subscribe

  • Обыкновенное чудо

    В начале декабря 1991 года в Минск на гастроли приехали Даниил Крамер и Александр Фишер. Это был знаменитый в СССР джазовый дуэт. Приехали они по…

  • Чтоб верною была дорога

    Начну я, пожалуй, издалека, или скажем так, из далекого прошлого. В апреле 1991 года, в самом разгаре тяжелого конфликта с отцом я отчислился из…

  • Новогодняя сказка о первой любви - с начала до конца + послесловие

    Поздней осенью 1986 года в Минске установилась привычно холодная погода и выпал снег. В это время я спокойно и уверенно учился в 8-м классе ныне…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 340 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • Обыкновенное чудо

    В начале декабря 1991 года в Минск на гастроли приехали Даниил Крамер и Александр Фишер. Это был знаменитый в СССР джазовый дуэт. Приехали они по…

  • Чтоб верною была дорога

    Начну я, пожалуй, издалека, или скажем так, из далекого прошлого. В апреле 1991 года, в самом разгаре тяжелого конфликта с отцом я отчислился из…

  • Новогодняя сказка о первой любви - с начала до конца + послесловие

    Поздней осенью 1986 года в Минске установилась привычно холодная погода и выпал снег. В это время я спокойно и уверенно учился в 8-м классе ныне…